РАНЕЕ В СЕРИАЛЕ С тех пор, как вы начали строить империю,
у вас был костыль, на который вы опирались.
Клянусь богом:
я отомщу Томми Шелби.
Это, друг мой, лучший опиум в мире.
Надеюсь, мы встретимся после разговора с Джеком Нельсоном — дядей твоей жены.
Томми Шелби хочет вести дела с Джеком Нельсеном?
Поговори со своим дядей, чтобы он меня отсюда вытащил.
Если он не хочет покупать мой опиум,
я продам его евреям восточного Бостона.
Я по поводу Руби. Ей плохо.
Я возвращаюсь домой.
В этой семье будет война, один из вас умрёт.
Ты был занят тем, что наказывал людей, которые её убили.
Как семья?
Папочка!
Привет, Руби.
Иди сюда.
Дай на тебя посмотреть.
Я скучал по тебе. Так скучал.
Чёрная мадонна.
Какие подарки ты нам привёз, папа?
Сынок.
Ей уже лучше, Томми.
Ты зря вернулся.
Но я рада, что ты здесь.
Так, прежде чем делать что-то,
мы поедем кататься, хорошо?
— Поехали. — А я?
Да, ты тоже, давай.
Куда едем?
Я попросил водителя отвезти нас к доктору Роберту.
— Хочу, чтобы он осмотрел Руби. — Зачем, любимый?
Приём через час. Либо оставайся, либо едем с нами.
Ладно.
Так, поехали.
ОСТРЫЕ КОЗЫРЬКИ 6 СЕЗОН, 2 СЕРИЯ
САНАТОРИЙ ШЕЛБИ ДЛЯ БОЛЬНЫХ ДЕТЕЙ УЧРЕЖДЁН 12 ИЮНЯ 1930 ГОДА ТОМАСОМ ШЕЛБИ
НИКТО ИЗ ВХОДЯЩИХ НЕ ДОЛЖЕН ПЛАТИТЬ. ТЕМ, КТО МОЖЕТ ЗАПЛАТИТЬ, ВХОД ВОСПРЕЩЁН.
Томми?
Да.
Всё хорошо. Всё в порядке.
Какое облегчение.
— Какое облегчение. — Да.
Водитель подгонит машину.
Папочка.
Привет.
Иди сюда.
Когда ты в последний раз спал?
Почти не спал с момента нашего последнего телефонного разговора.
Теперь ты знаешь, что Руби в порядке, можешь поспать.
Да.
Лиззи, я очень рад, осмотр Руби прошёл хорошо.
Но ты всё равно не отправишься спать.
Я поговорю с Джонни, поговорю с Эсмеральдой.
Мы могли бы быть в отпуске.
Могли бы быть в горах в Америке.
Это невозможно.
Человек, с которым у меня дела, едет в Лондон. Мне нужно быть там.
От этого не убежать.
Мы сбежим, Лиззи. Осталось совершить последнюю сделку.
Это будет сложно. Трудности вполне ожидаемы.
Вот почему я должен двигаться от пункта к пункту.
Ты чувствуешь это?
Чувствуешь хоть что-то?
Знаешь, ты говоришь так, будто наблюдаешь происходящее на экране.
Когда приедем домой… Вот вернёмся домой,
отдадим детей Фрэнсис и ляжем с тобой в постель.
И я буду следующим пунктом.
— Вот как это ощущается, Томми. — Да.
Всё по списку.
— Привет, детка. — Когда мы поедем домой?
Томми? Томми!
Томми! Что произошло?
Блядь, блядь.
Блядь.
Томми. Вот так, держу.
Что случилось?
Томми.
Прошло четыре года,
один месяц и шесть дней
с тех пор, как я не пью.
Моё сознание чисто.
Я в себе.
Это впервые?
Раз было на корабле. Не так сильно.
Томми…
тебе нужно к доктору.
Мне нужно работать.
Эта работа и виновата.
Люди, с которыми ты встречаешься, вся ложь, которую говоришь.
Надо продолжать, пока не решим дело в Бостоне.
Потом отдохнём.
Потом Острые козырьки, мать их, отдохнут.
Товарищи, прежде чем мы закончим эту встречу
и отправим вас под дождь…
ЛЕЙБОРИСТСКАЯ ПАРТИЯ ЮЖНОГО БИРМИНГЕМА …у нас есть сюрприз.
Он только что вернулся из торговой поездки в Америку.
Он вернулся раньше
и настоял на личном обращении к волонтёрам.
Товарищи,
Представитель Южного Бирмингема от партии лейбористов,
мистер Томас Шелби, член парламента, кавалер ордена Британской империи.
ТИШИНА
Я привёз с собой, поездом из Лондона
сообщение из Вестминстера.
Нет-нет-нет, не сообщение.
Не сообщение.
А инструкцию.
Вы должны молчать.
И ничего не говорить.
Ничего не говорить о текущей ситуации в городе.
Не говорить о голоде.
Не говорить про работу.
Не говорить про оплату.
Но те, кто на более зелёных пастбищах,
вот они могут говорить.
Они могут повышать голоса.
Но здесь, в дыму — вы, мужчины и женщины,
ирландцы, итальянцы
и англичане, поддерживающие социалистов…
И даже ваши коты, собаки и канарейки.
Вы должны молчать.
Потому что король, вся его конница и вся его рать
хотят, чтобы вы молчали.
Но именно вы, друзья мои, страдаете
от урезания зарплаты, унижения и очернения.
И вы не должны жаловаться,
потому что это было бы непатриотично.
Вы, солдаты, что воевали во Франции —
станете предателями, если заговорите.
Вы, ветераны их войн, взлётов и падений
должны принимать на себя удары
и нести бремя ради тех,
кто на более зелёных пастбищах и рявкают вам:
«Молчать».
Но знаете что, товарищи…
Я не стану молчать.
Только не этот англичанин.
Тишины от меня не получат.
Тишины от меня не будет,
потому что я слышу ваши голоса, когда вы приходите ко мне
и рассказываете, как плачут ваши голодные дети.
Я соберу их плач воедино,
возьму с собой на поезд до Вестминстера
и выпущу его в Палате общин,
и пусть только попробуют его заглушить!
…разве это не предполагает разделение бремени?
Каждому из нас полагается кусок пирога.
В конце концов, это мы печём пироги,
производим машины и плавим метал.
А король, раз уж зашла о нём речь —
Человек, который заказал всё это,
разве не должен и он в чём-то себя ограничить?
Принять часть ударов?
Часть боли? Да или нет?
Да!
Тише.
Тише, работники и работницы.
Молчите.
Отлично.
Поберегите свои голоса.
Они вам понадобятся в субботу, когда мы соберёмся
на рынке Булл-ринг…
И вместе мы сорвём крышу,
мы нарушим проклятую тишину
и свергнем гнилое правительство!
Томми! Томми!
Благодарю.
Лора Макки.
Командир батальона, отделение ИРА в Фермана.
Вы пропустили первый и второй акт.
Спасибо, что пришли, мистер Шелби.
Вам спасибо. Спасибо.
Третьего акта было достаточно.
У вас есть причины меня ненавидеть
и желать мести за убийство
Цыганская традиция.
Мы не упоминаем имён покойных при посторонних.
Лора Макки,
в семье Шелби
деловые вопросы важнее мести.
Те, кто уже не с нами, поняли бы и одобрили.
Пойдём, парни.
Мы договаривались встретиться в людном месте.
В публичности нет нужды.
Вы нужны нам живой.
Дамы вперёд.
ВИНОКУРНЯ ШЕЛБИ
Знаете, мистер Шелби, хоть мы и сотрудничаем довольно долго,
но ещё никогда не встречались лицом к лицу.
Вы говорили со страстью и состраданием.
Вам ведомо прощение,
а пьёте вы воду.
Тем не менее, я слышала от многих надёжных источников,
что у вас репутация человека с порочной моралью.
«Порочная мораль».
Хорошее имя для скакуна.
Вы не знаете, что это значит?
Я знаю, что это значит.
Это значит «наёбывать людей».
Что я наёбываю людей, и мне насрать.
Это значит завидовать, воровать
и плевать на принципы ради личной выгоды.
Но я меняюсь, Лора Макки,
как и моя организация.
Так что случилось в Бостоне?
Джек Нельсон отказал.
И с каких пор вы принимаете отказы?
Вот письма, написанные
Джеку Нельсону и им самим за последние три месяца.
Это…
Это личные письма от президента Соединённых Штатов.
Где, чёрт возьми, вы их взяли?
Мой скакун, Порочная Мораль —
лишь один из многих в моей конюшне.
Иногда я им пользуюсь,
если на то есть уважительная причина.
Джек Нельсон едет в Лондон.
Официально он приедет закупать лицензии на импорт спиртных напитков.
Неофициально — он собирает данные.
Он едет, чтобы измерить силу поддержки фашизма в Великобритании.
И доложит об этом президенту.
И что это нам даёт?
В этом письме своему сыну
Джек Нельсон выражает мощную поддержку фашизма.
А в этом письме берлинскому другу
он говорит кое-какие интересные вещи про евреев.
Он едет в Европу не для сбора данных.
А чтобы найти доказательства, что фашизм победит.
И мы с вами поможем ему в этом.
Я думала, вы социалист.
Что ж…
С тех пор, как я пришёл в политику,
я понял, что линия не идёт
от середины ровно влево или вправо.
Она идёт по кругу.
Я покажу.
Если идти достаточно далеко влево,
в конце концов встретите того, кто шёл достаточно далеко вправо,
чтобы попасть в ту же самую точку.
Социалисты, как я,
националисты, вроде вас.
И что в результате?
Национал-соционализм.
А я вот тут…
в середине.
Просто человек, пытающийся честно жить в очень мрачном мире.
У вас есть друзья в Дублине, Лора Макки,
которые активно борются за фашистскую Ирландию.
Вы действуете от их имени, верно?
Когда Джек Нельсон приедет в Лондон,
я могу предоставить ему доступ к Освальду Мосли
и прочим сочувствующим фашизму как в Палате общин,
так и в Палате лордов, по обе стороны баррикад.
Фашизм очень популярен
среди элиты.
И с вашей помощью я могу предложить ему Дублин.
И вы думаете, что это позволит поставлять наш товар в Бостон?
Возможно.
Возможны и иные выгоды для вашего дела.
Всё, что вам нужно сделать, это встретиться с Джеком Нельсоном,
поговорить с ним об очередной «эпохе расцвета»
и позволить воткнуть булавку в карту Ирландии
для президента Соединённых Штатов.
Я пришла забрать Артура и уложить его.
Нашла его в баре со шприцем в руке.
«Друг любит во всякое время
и, как брат, явится во время несчастья».
Книга притчей, глава 17, стих 17.
У меня два нуждающихся брата, но твоё дело срочное, Томми.
Пойдёшь со мной?
Так что, Лаура Макки,
поможете мне изменить мир?
Мистер Шелби, не этого я ожидала от нашей встречи.
Всегда так.
Так «да» или «нет»?
Мой ответ: «Да».
Все всегда отвечают «да».
Задняя дверь не заперта. Выход найдёте сами.
И расскажите своим друзьям,
что Томми Шелби изменился.
Где он?
Когда я его нашла, шприц был пуст.
Он спал на мостовой.
Чёрт, Томми, чёрт подери.
Всё под контролем, Эйда.
У меня, блядь, ничего не под контролем.
Я не как ты, Томми. И не как Полли.
Хотя я пытаюсь.
Она бы положила этому конец.
Мы вытянем Артура.
Я говорю не про Артура, а про тебя.
Я слышала всё, что ты там говорил.
Эйда, этим мы со всем покончим, слышишь?
Это выход для всех нас.
И в процессе я сделаю всё правильно.
Нет, в процессе ты заработаешь охуительную прорву денег.
Ладно, справедливо.
Любые случайные награды за мою работу приветствуются.
Но и ты получишь свою честную долю, сестрёнка.
А находясь среди фашистов, будучи в их рядах,
я смогу им навредить.
Полли бы одобрила.
Под всем золотом, бриллиантами
и чёртовыми норками да кружевом
она была упёртой социалисткой.
Слушай, я знаю, что слишком поздно, Том,
но эта вот дверь…
Это всё та же дверь.
Мы приходили сюда за пивом для отца,
и мы были так малы, что ведро приходилось нести вдвоём.
Да, я помню.
И взгляни-ка на нас.
Да.
Да уж, блядь, только взгляни.
Хорошенько взгляни, Том,
потому что кое-кто из нас надолго тут не задержится.
Блядь, опиум и президенты!
Эйда, если не хочешь помогать мне нести ведро,
я не стану тебя винить.
Но это моя миссия.
И предел мне будет неведом.
Где ты, Том?
Старший братик?
Знаешь, раньше ты заходил сюда и смеялся.
Ты вообще помнишь это место?
Теперь ты приходишь в бар, будто чужой, попивая дурацкую воду.
Но я жив, Эйда.
Да.
И по-прежнему ищешь неприятностей, способных тебя уничтожить.
Ну…
думаю, ты их нашёл.
У меня дети, Томми.
Тебе придётся нести ведро в одиночку.
Один брат валяется полумёртвый под дождём в переулке,
а второму «неведомы пределы».
Меня ожидают.
Мистер Соломонс больше не приемлет
курение табака в своём присутствии.
Я всегда думал, что опера — это когда толстые люди тупо кричат.
Да? А теперь как считаешь?
Я считаю, звук тенора полон страсти,
он напоминает мне крики итальянских солдат,
когда в них был всажен мой штык.
С тех пор, как я умер, этот звук меня преследует.
Батюшки…
Но вместо борьбы с этими голосами, я решил
записать их песнь, превратить их в собственную оперу.
А вот этого не надо.
Нет-нет, разве тебе не сказали? Мне по здоровью не положено.
Я лишь знаю, Алфи…
что ты отошёл от дел и проводишь дни в одиночестве,
одержимый оперными певцами.
Опера — это тебе не блядское пение.
Это не пение.
Это звук, производимый прежде, чем что-либо сказать.
И я не разрешаю курить, ведь мне нужно охуительно чистое сознание,
понятно?
Ты что, полагаешь этого еврея слабым?
Никакой слабости, Алфи, нет.
Это знаю это наверняка.
С тех пор, как ты засел здесь писать свои оперы,
член твоей семьи умер.
Чарльз Соломонс. Твой дядя.
Он заправлял наркотиками, бутлегерами, проститутками,
игорными синдикатами из восточного Бостона.
Но в январе прошлого года беднягу Чарли…
пристрелили в «Коттон-клабе»,
в сортире, и ты знаешь тех, кто это сделал.
И ты ничего не предпринял, Алфи.
Моя опера называется «Америка».
«Америка» — это, сука, мой шедевр!
Правда в том, что твой дядя мёртв.
Бостон не вернуть, а ты —
когда-то «важный дядя», который управлял Камденом —
не способен потушить сигарету.
Не говоря уже о чужой жизни.
— Тебе нужна помощь, Алфи. — Мне нужен чёртов финальный акт.
Просто последний акт для моей оперы.
Алфи, думаю, я уже написал твой последний акт.
Почему бы тебе не присесть и не послушать?
У меня лежит пять тонн чистого, первосортного опиума
на одном из моих складов в Ливерпуле.
У меня есть безопасное хранилище у берегов Канады.
У меня есть те, кто готов распространять его в Торонто,
Квебеке, Нью-Йорке и Бостоне.
Моментальный доход, способный изменить баланс сил
в Бостоне в пользу семьи Соломонс.
В финальном акте, который я тебе предлагаю, Алфи,
ты совершаешь отмщение.
Почему продаёшь?
С ирландцами сложно.
Итальянцы не вариант.
К тому же, Алфи, ты мой друг.
— Расчёт в кредит? — Нет.
Я возьму недвижимостью.
Тебе принадлежит половина складов в Камдене.
Я их снесу и построю дома
для тех, кто нуждается и заслуживает.
Да, что ж…
С ирландцами всегда было сложно, разве нет, Томми?
Уже лет 700 как.
Я однажды видел, как ирландец ругался
со статуей Оливера Кромвеля на Парламентской площади.
Спор продолжался довольно долго.
Уже наступила ночь, и его тихий голос эхом отзывался
по всему парламенту, а он всё сильнее
и сильнее злился на нежелание Оливера Кромвеля
отвечать на его обоснованные вопросы.
В итоге он так разозлился, что вломил
статуе прямо по носу и сломал себе руку.
В этом вся суть темы с ирландцами.
Как можно столько помнить о том, что было 200 лет назад,
и не помнить, что произошло буквально накануне.
Сколько за тонну?
Джонни?
Всего лишь я.
Джек сказал, ещё пару недель —
— и ты будешь свободен. — Когда отправляешься в Лондон?
Завтра.
Я пришла попрощаться.
Когда будешь в Лондоне, держись подальше от дьявола.
Заткни уши, если понадобится.
Я буду с тобой, Майкл.
Я думала о тебе.
Только о тебе.
И не волнуйся о Томми Шелби.
Меня не интересует этот покойник.
Джек говорит, он должен умереть.
Скажи Джеку подождать.
Если кто и убьёт Томми Шелби…
Это сделаешь ты. Знаю.
Я сказала Джеку.
Он сказал: «Хорошо, пусть парнишка этим займётся».
Взамен он заберёт деньги, которых не получит Томми.
Пять миллионов долларов.
Дьявол умрёт.
Будущее принадлежит нам.
Ах да, и Майкл…
Каждую ночь,
в полночь по Бостону, в пять утра по Лондону
я буду не спать в своей огромной кровати,
а ты будешь не спать в тюремной камере.
Наши души найдут друг друга, и так мы будем трахаться.
Мне не понадобится будильник.
А ты не уснёшь, пока я не кончу.
Полночь будет трахать пять утра.
Каждую ночь.
Потому что мы доверяем друг другу.
Ты предатель, Шелби! Чёртов паршивец!
Темнее.
Больше синего.
Резче.
И снизу тоже.
Дорогая, как тебе?
Выглядишь устрашающе, любимый.
К чёрту помаду.
Весело.
Чтобы спустить корабль.
Это долгий и ужасный путь, Диана.
Не подведи меня, чёрт подери.
Мистер Шелби! Газета «Daily Mirror».
Руки!
Почему депутат-социалист идёт на фашистский митинг, сэр?
Пустите его, я отвечу на вопрос.
Наши с мистером Мосли избиратели граничат между собой.
Мы уже работали вместе.
Когда-то он сам был социалистом.
Моя роль сегодня вечером — стать мостом
между идеологиями.
Я посредник.
Мистер Шелби, раньше вы выступали с мистером Мосли на одной трибуне.
— Вы выйдете сегодня на сцену? — Нет.
Я здесь, чтобы напомнить моему другу мистеру Мосли,
что британцы предпочитают компромиссы.
Можешь так и напечатать.
Чёртова подстилка.
Лиззи, ты должна знать, что жена Мосли умерла полгода назад.
Выкажи соболезнования, хорошо?
Сегодня он будет с любовницей.
Она, по-видимому, женщина с титулом…
Утешила его в час скорби.
Отъебись, тупой ублюдок!
— Уйди с дороги. — Что Артур тут делает?
Мосли его пригласил. Я согласился.
Артур дал мне обещание, которое, судя по всему, не сдержал.
Пустите. Пустите, блядь, говорю!
Я пытался изо всех сил.
— Он спрятал дурь в носке. — Ладно.
Отвали!
— Томми, братишка. — Давай, пойдём внутрь. Давай-ка.
Томми, скажи, чтобы отвалили.
Томми. Джонни Догс.
Мосли меня пригласил. Сказал надеть чёрную рубашку.
Я сказал, что тогда буду выглядеть, как все эти ублюдки.
— Лиззи. — Блин, господи.
Ты ангел. Я знаю, что подвёл тебя.
Я знаю, что подвёл тебя, понятно?
Я извинился уже миллион раз и скажу это ещё раз.
Извини меня, ладно? Прости. Посмотри на Джонни Догса.
Ты только, сука, взгляни на него.
Похож на официанта.
— Заткнись. — Принеси мне выпить, сука.
Джонни, снимай рубашку и давай сюда.
Мать твою, Томми.
— Снимай рубашку и дай её сюда. — Снимай.
Артур, это моя вина.
— Это моя вина. — Да.
Помнишь, мы голосовали по поводу торговли опиумом?
— Ты проголосовал против. — Я голосовал против.
Помнишь, как аннулировал твой голос?
— Я был не в себе, меня унесло. — И где же ты был, Томми?
— Эйда говорила, ты зависал с Мосли? — Да, он…
— Да? — Да, в его огромном пиздатом доме.
Вечеринки в Белгравии.
И меня там охуенно уважали.
А ты им что взамен? Нашу наркоту?
Посмотри на себя, брат.
Ты полутруп. Полутруп.
— Блядь. — Кожа да кости.
Ты меня ударил!
Ударил меня.
Я должен беспристрастным, понятно?
Беспристрастным. Во всём!
Бегать между левыми и правыми, светом и тенью.
Беречь их доверие.
И мой брат не может быть в чёрной рубашке
на обложке «Daily Mirror».
Если меня кто-то сфотографирует,
я разломаю блядскую камеру, Том.
Там уже самодельными бомбами кидаются, Томми.
Я думал, Эйда за тобой следит.
Эйде нужно решить, работает она с нами или нет.
— Она не знает, чего хочет. — Я поговорю с ней.
— Слушай, я пойду домой, ладно? — Нет. Ты остаёшься здесь.
У меня есть кое-что для тебя.
Лиззи, ты пойдёшь с Джонни. Джонни, сопроводи Лиззи на её место.
У меня нет приглашения, Том.
Ты в чёрной рубашке — можешь делать что вздумается.
Я присоединюсь к вам. Идите.
Вали, Догс. И принеси мне выпить.
Я знаю, Том. Посмотри на меня.
Артур, перед тем, как уехать в Америку, я написал письмо.
Да? Кому?
Линде.
И в этом письме я написал:
«Линда, будучи христианкой,
веришь ли ты в прощение?»
Вот что я получил. Два дня назад. Посмотри.
«Будучи христианкой, я правда верю в прощение».
И слово «правда» подчёркнуто.
Артур, я не христианин.
Но я верю в прощение.
Приведи себя в порядок.
Продержись две недели, и я напишу Линде снова.
Потому что я знаю, где она.
Но сперва мне нужно, чтобы ты пришёл в себя.
Мне нужен мой брат.
Работы предстоит немало.
Нужен кто-то для серьёзных дел.
Да.
Вот это улыбка, брат!
Братишка, ты улыбаешься. Наконец-то.
Пойдём. Посмотрим, что этот урод хочет сказать. Давай.
Да, вот так. Идём же!
Да, иду.
Такая он скотина, Томми.
Чёрнорубашечники и евреи. Начинается. Ну начинается, блядь.
Держись в стороне и ничего не делай, Том.
Но я так не могу.
Иди-ка сюда, нацистский ублюдок!
Эй, ты!
Иди сюда, мужик, я тебе, сука, глаз вырву!
Не здесь. Не здесь!
Иди сюда. Повеселился, едем домой.
У нас дела.
Джонни, отвези его домой.
В этот раз проверь его блядские носки.
Твою мать.
Томми, надо уходить. Забудь об Америке.
Нам хватит.
Ещё не хватит. Вот и она.
— Помни, что надо улыбаться. Идём. — Чёрт.
Дамы и господа,
сегодня он правда заслужил вашей похвалы.
Будущий премьер-министр этой великой страны,
сэр Освальд Мосли.
К чёрту тебя, Мосли.
— Я выгляжу ужасно. — Ты выглядишь прекрасно, Лиззи.
Я должен её впечатлить,
так что сделаю вид, что она тоже прекрасна.
Мосли.
Диана, это Томми Шелби, депутат, кавалер ордена Британской империи.
Мистер Шелби, леди Диана Митфорд.
Новая и последняя любовница Освальда.
— Это моя жена, Лиззи Шелби. — Красивые серёжки.
Я украл из «Тиффани».
На самом деле, он купил их в Париже.
— Мы были там в медовый месяц. — Боже, ненавижу Париж.
Слышал, вы предпочитаете Берлин.
Мы с Освальдом собираемся там пожениться, не так ли?
Мосли, нужно обсудить дела.
Может, найдём более тихое место?
Дорогая, мистер Шелби сделал потрясающее предложение,
чтобы мужчины пошли обсуждать дела,
пока вы, женщины, будете с роскошным видом ждать.
Боже.
Какой, по-вашему, сейчас год? 1807?
В Бирмингеме века проходят довольно медленно.
Но, мистер Шелби, если хотите обсудить дела —
Диана стоит за моими инициативами.
Это более современно, мистер Шелби.
Да, мы знаем. Я директор компании.
Я тоже присоединюсь к переговорам.
Конечно, приходите, Элизабет.
Кстати, мне не нравится имя «Лиззи».
«Элизабет» лучше. Она должна участвовать.
Она доехала до Парижа, а, значит, повидала мир. Браво.
Знаете, Освальд много о вас рассказывал.
Только три, я ведь знаю, что мистер Шелби не пьёт.
Наш друг из Берлина тоже.
Хотя бы это у них общее.
Мне кажется, у них много общего.
Докладывайте, Шелби.
Официально Джек Нельсон приезжает, чтобы купить лицензии на импорт.
Неофициально — он посланник Рузвельта.
Можете узнать из этого письма,
что он далёк от нейтральной точки зрения.
Посмотрите в конец второго абзаца.
«По отдельности евреи нормальные, но как раса они омерзительны».
Элизабет, вы вообще знаете,
почему «мостик» к Рузвельту так важен?
На самом деле, нет.
Я вообще мало знаю об этих делах.
Но я спала с ваши будущим мужем,
так что многое знаю о нём.
Томми, я буду снаружи.
Умничка, Элизабет.
Хотите встречу с Нельсоном или нет?
Мистер Шелби, могу я вас звать Томасом?
Если хотите.
Конечно.
И мы очень благодарны за ваши старания.
Но, мистер Шелби, прежде чем дело куда-нибудь продвинется,
вы должны совладать со своей женой.
Мистер Шелби.
Да.
Мистер Нельсон.
Я пришёл раньше.
Хотел посмотреть на эту прекрасную церковь.
Вы католик, мистер Шелби.
Я надеялся, что встреча в церкви заставит нас обоих
быть более осторожными с ложью и правдой.
Ваши надежды тщетны.
— Здесь нас никто не услышит. — Вы не верите в Бога?
Нет.
То, как к католикам относились в моей стране,
обозлило меня.
Сделало меня тем, кто я сейчас.
А что обозлило вас?
Медлительность в чём-либо.
Я хотел иметь всё и сразу.
Двое католиков из рабочего класса.
К вам лезли, когда вы были маленьким?
Пока никто не видел.
Я носил с собой отвёртку и лезвие.
И все верили, что я могу накладывать проклятия.
А вы можете?
О да.
Первый человек, которого я убил, был священником.
Что насчёт вас?
Зеленоглазый пруссак, он уже был под землёй.
Когда вы в последний раз убивали, мистер Шелби?
Четыре года назад.
Его звали Томми Шелби.
Он пил виски.
Ты просите меня пустить вас в город
и торговать наркотиками, от которых умирают люди?
Вы торгуете виски, мистер Нельсон.
Я недавно читал отчёт Ватикана, что на самом деле
виски непропорционально убивает
больше наших братьев и сестёр католиков,
тогда опиум в качестве успокоительного
чаще выбирают протестанты и атеисты.
По-вашему, есть те, с кем мне стоит встретиться в Англии?
Да. Люди со схожими взглядами.
Я прибыл, чтобы купить лицензии на импорт для выпивки.
Выпивка элиты голубых кровей.
В Америке нам нравятся…
нравятся этикетки и пьянящее дыхание.
У меня есть свой бренд водки и джина.
Можете добавить к себе в портфолио.
Я слышал, ваши бренды предпочитает рабочий класс.
Именно. И я этим весьма горжусь.
Также поговаривают, что вы поэт.
Нет, лишь читатель.
В этой стране есть люди, с которыми я бы хотел встретиться.
С фашистами.
Не с теми, кто в сапогах и чёрных рубашках. С теми, что в смокингах.
Я знаю сторонников цели.
Как знаю и её противников.
Вот уже много лет
я тесно работаю с Уинстоном Чёрчиллем,
касательно всевозможных вопросов.
Он мне доверяет.
Он против воцарения фашизма.
А вы, полагаю, считаете это неизбежным.
Я могу свести вас со сторонниками вашей цели.
Я также могу предложить вам полный отчёт стратегии Чёрчилля.
Всё это — в обмен на доступ к югу Бостона.
В качестве альтернативного варианта,
вы можете выйти против Чёрчилля один на один,
без моей информации.
А я могу продавать опиум евреям.
Вы храбрый человек, мистер Шелби.
Герой войны, насколько я слышал.
По моему опыту, герои войны
лишь ищут варианты смерти.
Так мы договорились, мистер Нельсон?
Я подумаю о том, что вы сказали.
Руби, ты закончила с правописанием, дорогая?
Руби?
Дорогая, что ты делаешь?
Я слышу голоса.
Из дымохода.
— Какие голоса? — Сумрачный человек.
Господа, мистер Томас Шелби.
Южный Бирмингем.
Господин спикер.
Я вырос в семье,
условия жизни в которой испытали бы
моральность даже самых добродетельных.
В самом деле, даже лучшие из нас пошатнулись бы
под напором суровой жизни
и горечи переполненных британских трущоб.
Да что вам известно о добродетели?
Прошу, быстрее.
Поэтому, господин спикер, я намерен предложить этой палате
законопроект, который предполагает жилищную реформу в этой стране
по расчистке трущоб и строительству новых домов
с новыми стандартами здоровья и гигиены.
Вестминстер, 245. Палата общин.
Пришло время перемен, народу надоело. Надоело!
Давайте откроем окна, впустим свежий свет,
построим новый Иерусалим из казённого кирпича.
Сюда.
Доктор.
Да, Вестминстер, 245.
Мистер Шелби.
ПОЖАЛУЙСТА, ПРИЕЗЖАЙ. РУБИ ПЛОХО.
«Tickner maura, o beng, o beng». Снова и снова.
— Как семья? — Один из вас умрёт.
— Они смотрят на меня, папа. — Человек с зелёными глазами.
Можешь прекратить голоса?
Нет никаких голосов, дорогая.
Сумрачный человек.
Он сказал, что идёт за мной
и идёт за папочкой.
Мистер Шелби, всё хорошо?
Мистер Шелби?
Всё хорошо.
Всё в порядке.
— Алло? — Томми.
Томми, у неё температура 38,3, и ничего не помогает.
— Приезжай сейчас же. — Лиззи.
— Прошу тебя. — Лиззи.
— Где она? — Она с доктором, наверху.
Послушай, Томми.
Он сказал, не подходить близко, вдруг…
Вдруг что?
Она кашляет кровью.
Милочка,
соедини меня с номером, который я давал. Эсме Шелби Ли.
Переведено студией FOCS при поддержке зрителей
Перевод: Ирина Тычук Редактура: Анастасия Цюпер